Jeu — recherche du sérieux
19 January
Помимо прочих уникальных качеств, присущим пожилым людям из академической среды (с которыми я общался, не без удовольствия), меня удивляет и даже поражает не просто какой-то особый интерес ко всему новому, но и определенного рода интеллектуальная дерзость, которой нет в молодости. Я не говорю о том, что молодые люди лишены каких-то амбиций и прочего, с годами, мне кажется, дерзость становится острее и радикальнее. В ней появляется куда больше вызова. И вызов этот не такой, как в молодости - себя не ставят против всего мира, против всех. В этой дерзости появляется свое, очень тонкое острие (акме?), которое разит куда более метко.
0
18 January
0
Моя жизнь сложилась так, что все свое детство я хорошо помню лишь из-за переездов. И несмотря на то, что это были знакомые мне переезды, с известной траекторией, мне казалось тогда, что я жил везде и нигде одновременно. Весь учебный год я жил в одном месте, ходил там в школу, имел друзей, пытался заводить отношения. Но задумываясь обо всем этом сейчас я понимаю, что то место я не считаю хоть сколько-нибудь родным или своим.
С самых ранних лет очень мне запомнилось это самое ощущение пути. Очень непривычным и необычным для меня становился любой переезд. Весной мы ехали в сторону юга, дорога была неблизкой (а это, на секунд, целых четыре дня в пути с остановками в гостиницах и кемпингах, переезд Уральских гор, пробки, совершенно разные пейзажи за окном), и от этого места назначения становилось только еще более желанным и каким-то всегда недостижимым, всегда далеким. В моем детстве там всегда было два дома - один жилой, в которой мы ночевали, хранили вещи, в нем всегда были люди, а другой холодный и какой-то очень мрачный, в котором дневная летняя жара совсем не ощущалась. Там всегда были закрыты оконные ставни (которые я, больше из любопытства, открывал), всегда немного пахло сыростью и всегда царила почти пугающая тишина, которая после смерти моего прадеда стала совсем уж потусторонней в моем восприятии. В жилом доме работал телевизор, в жилом доме стоял большой, старый, еще дореволюционный комод, огромный шкаф со стеклами, за которыми моя прабабка хранила целую коллекцию фарфоровых статуэток из Германии. Там были и люди, и животные, она всегда говорила, то после смерти все это игрушечное великолепие достанется мне. Я, конечно, ничего особо не понимал, и помню все это очень эпизодически. В особенно холодные дни в жилом доме растапливали печь, и тогда там становилось невероятно уютно. Фрагментарно помню свою прабабку - она была высокой, с крепкими руками, строгим лицом и пепельно-белыми длинными волосами, которые она перед сном расчесывала гребнем в редкими зубьями. В жилом доме все казалось каким-то понятным и даже скучным. Чего не скажешь о том доме, в котором, обычно, ночевал мой прадед.
Мой прадед болел дрожательным параличом и на моей памяти, он лишь медленно, но верно угасал. Я помню, как в моем раннем детстве, он старательно одевался и часто уходил из дома по каким-то своим взрослым делам, угодил в больницу, покупал себе лекарства и приносил домой много всевозможных таблеток. К нему иногда приходила медсестра, которую нанял мой дед, и эта медсестра угощала меня аскорбиновой кислотой в забавных свертках, настолько кислой на вкус, что скулы сводит и сейчас. Речь из-за болезни у прадеда была монотонной и очень тяжелой для восприятия. Этим летом я смотрел фотоальбомы, которые мой дед вывез из старого дома, и видел прадеда еще молодым и здоровым - в армейской форме, с очень ясными глазами и почти ощутимой внутренней гордостью, которая была в нем до самой смерти. Он один жил в том холодном и большом доме, и лишь изредка там ночевал мой дед, больше там почти никто не показывался - туда заходили только в особенно жаркие дни, чтобы укрыться от зноя/ради спасительного послеобеденного сна.
В большом и холодном доме были просторные комнаты, тоже была огромная печка, которая была завалена старыми книгами и газетами еще на чешском, моими игрушками, в которые я уже не играл, и всяким мелким хламом, который сейчас было бы забавно рассмотреть. В самом конце этого дома, если пройти по довольно просторной гостиной, была еще одна крошечная спальня - мне кажется, что это вовсе не задумывалось, как жилая комната, но жилой ее сделал мой дядя, еще в своей юности. В той комнатке была самая мягкая кровать, стоял высокий, но какой-то очень хрупкий, колченогий книжный шкаф, который вот-вот норовил упасть и засыпать меня книжками. Там, в основном, хранились какие-то очень взрослые и скучные книги без картинок, которые я смог оценить лишь в подростковом возрасте. И тогда же, уже позднее, я ночевал в этой маленькой комнате, потому что хотел высыпаться вместо того, чтобы отправляться куда-то по утрам. Очень любопытно, что в этот дом нельзя было зайти просто так - дверь там всегда закрывалась на особый ключ, который моя прабабка носила с собой, и чтобы никто лишний раз не тревожил деда, выдавала его в редких случаях.
Последний раз я был там лет семь назад. Тогда оба дома пришли в запустение и начали разрушаться, в тот же год дед решил их продать и довольно быстро нашел покупателей. Больше я туда не возвращался.
Все, что было за двором я помню смутно. Помню много пыли, помню, как пахнет полынью и морем, помню, что по вечерам перед нашим домом местные дети играли в футбол, но меня это не очень интересовало - подружиться у нас не получилось, они всегда относились ко мне с каким-то снисхождением и опаской, как и относятся к чужакам. Этот опыт во многом определил и мое дальнейшее общение - я в общем-то, нигде не чувствую себя местным, мне это чувство даже чуждо и по правде говоря, я вижу в этом большой плюс. Эта жизнь нигде и везде научила меня не привязываться к материальному, к людям и быту, к отношению и постоянно сменяющемуся окружению.
В связи с этой мыслью мне вспомнился мой бывший одногруппник, который почти никогда не снимал верхнюю одежду, когда приходил в поточную аудиторию на лекцию, и однажды на вопрос лектора о том, почему он не оставил пальто в раздевалке, он ответил:
- Это в знак моего временного нахождения здесь.
Собственно, в конце учебного года с ним пришлось распрощаться.
И вся эта повадка с чуждостью, с ощущением всегда-здешности-и-нездешности это тоже своего рода символ.
0

Казалось бы, как давно это было, а прошло всего ничего.

0
17 January
От того, что приносит тебе пользу, вреда не бывает.
0
16 January

Настроение прогулять экзамен, но не выставку Пикассо.

0
13 January
Текст не похож на собирающую линзу, не похож на систему зеркал или камеру обскуру.
Текст это клубок различных температур.
0

Слегка запоздавшие подарки на Новый год.
(когда сон, в общем-то, в руку)

0
Осмысленный смех, смех смысла ради и смысл ради смеха.
В этом имплицитно скрыта метафилософская позиция — разрыв между смыслом и бессмыслицей преодолевается в смешном. При этом, смешное всегда временно, эпизодично. Так работает экономи(я)/(ка) смысла.
По отношению к смыслу только философ может находиться в радикально-отличной позиции. Философии не нужна опора на смысл, философа зовут туда, где смысл утрачен. Философ не ищет смысл, он его продуцирует. В сущности, философу смысл не нужен, он его не ищет, а выдумывает. Смеха ради. Смех — провокация смысла.
Внутренне смех одновременно и гомогенен, и гетерогенен. Расколотая природа смеха — эгоистично-гуманистичное ядро. Смех заразителен. Он всегда человечен, о человеке, человеком и для человека. В смехе нет правых или виноватых, нет привилегированной позиции. Попытка не видеть смешного в смешном смешна. В этом его избыточность — он скользит внутри не-смешного. Смех сам символизирует избыток. Избыток бытия, смысла и истины. Он их подоплёка.
Смех это молниеносное понимание, в котором понял=рассмеялся.
Истина всех истин смехотворна.

1
12 January
Разговор о погоде это всегда отложенный разговор о смерти.
0
11 January
0
Людей, верящих в теории заговора, очень хочется направить на индивидуальную терапию. Как можно скорее. Туда же катится излишняя политическая ангажированность, низкий порог вхождения, вера в Родноверие и прочий нью эйдж.
Эта Кали Юга выводит меня из себя.
0
10 January
Вместо того, чтобы готовиться к экзамену, перевожу с французского дневниковые записи Левинаса. В юности, он, разумеется, был большим максималистом.
3
9 January

(said don't worry bout it)

0
8 January
Хочу писать как Томас Манн и Джеймс Джойс одновременно.
0